Николай Синицын

Рассказ

ОБИТАТЕЛИ ЖЕЛТЫХ СУБМАРИН

Светлой памяти Коли Васина посвящается

— Остановитесь!.. Ни слову не верю! Ни жесту, ни паузе!.. Вы же насквозь телепомоями пропитались! А где наша жизнь?! Где реальность?! Разве вы бездумные куклы?! Очухайтесь!! — пожилой профессор прошел сквозь стайку опешивших студентов, с острой тревогой вглядываясь в их лица. — Впрочем, довольно! Репетиция окончена! — он сунул очки в карман, тяжело спустился со сцены и вышел из зала.

Массивная резная дверь учебного театра захлопнулась за ним неслышно — старинная улочка охватила ритмами бесшабашных движений и упоительными вечерне-летними интонациями, а над ними летел не стихая его голос, все еще возмущенный, но теперь ощущаемый только им: «Холопство! Варварство! Дикость! Что стало с русским искусством?!»

В конце улочки взглянул на небо — а там шпиль, упер в облака медовый крест. Трое нищих пасутся с кружками у церковных ворот. Во дворе, клюющим вороньем, гнется стая в черных платках и юбках — крестятся, выклянчивая райский уголок.

«Тянет в бездну путинское безвременье — болтается камнем на шее, все глубже и глубже погружает умы в зловонную обывательскую трясину…»

Он свернул на рокочущий проспект и с омерзением вошел в сизые выхлопные облака.

На мутных стеклах узкоглазых легковушек, ползущих под лихое уханье ударных и сотрясающий гул басов, вырывающихся из протабаченных кабин, куражатся скорченные литеры — символы вскормленного нефтью русского фашизма, всеядного и всепролазного гигантского удава, разжиревшего от обильного военного фарша.

«Вот он, диктаторский авангард! Не до искусства ему — мяса требует, крови свежей!»

На торчащих тараканьими усами антеннах, на зеркалах, перед ехидными щетинистыми мордами или размалеванными ушлыми рыльцами, понавешаны полосатые змейки черносотенных лент.

Густо чадящей автомобильной орде аккомпанирует сытое хрюкание и рыготание, радостное тявкание и раболепное повизгивание разномастных нелюдей, сбившихся в кучку на узеньком тротуаре…

Профессор отшатнулся к стене, прислонился спиной к водосточной трубе и беспомощно смежил веки, отдаваясь прожорливой внутренней темноте.

Ноги предательски подгибались, придвигая опустошенное и посеревшее лицо к шершавой шкуре проспекта, заполоненного подлой нежитью…

«Дышать нечем!.. И, наверное, уже незачем… Всё, это финал… Конец...»

И вдруг издалека — печальное: «А вчера заморочки были словно в отсрочке. Там найти бы местечко, успокоить сердечко…»

Он вдохнул поглубже — и чуть выпрямился, попытался шагнуть на подгоняемый десятками спешащих подошв вертлявый тротуар. Но вдруг — полный мрак, остался лишь лихорадочный пульс…

Чуть позже, когда всколыхнувшаяся тьма немного отлегла от стесненного рассудка, он разобрал, что звучала речь не родная. Но и не ангельская — английская!

«Песня Битлз?! Невероятно! Откуда она в этой вонючей казарме?!» — он стал близоруко вглядываться в размытую, заполненную колыхающимися фигурами перспективу.

Сидя на каменном парапете, поддерживающем чугунную ограду беззаботно раззеленевшегося скверика, еле слышно перебирая гитарные струны, пел кто-то юный и длинноволосый в широкополой фетровой шляпе и «проволочных» очках с круглыми оранжевыми линзами: «Something wrong, now I long for yesterday…»

«Безумец! Петь на английском здесь — это самоубийство!»

Профессор двинулся навстречу голосу, крикнул из всех сил, раздирая перекошенный рот… Но вышло сдавленным шепотом: «Перестань! Уходи! Убьют!»

А к нему — со свежестью вечернего дождя: «Now I need a place to hide away…»

«Oh, I believe in yesterday», — прозвучала в унисон поднявшаяся из памяти следующая строчка.

Запел — и сердце отпустило, и пошел, ступая все бодрее и тверже. И возле скверика ощутил, как взошла тишина — освежающая, почти загородная — бесконечно мудрая и мирная: тошнотворный ураган проспектных звуков был загнан бессмертной мелодией под асфальт.

Теперь пело и его сердце — свободно и бесстрашно, будто помолодевшее.

Но в карманах мелочи нет, и давно не было — только кредитка. Нечем задобрить кромешно-черную пасть распахнутого гитарного футляра.

— Могу я угостить вас обедом, молодой человек, отблагодарить за приподнятое настроение? Вон там — великолепнейшая пельменная! Перекусим? Талант должен быть сыт! Come on guy!

— Спасибо, не откажусь! Thank's man!

После двух тарелок обжигающих пельменей с горчицей, духовитый крепкий чай.

— Кажется, вы спросили, профессор, кто мне давал уроки вокала?

— Да-да! Расскажите! Вы весьма одаренный исполнитель, и чувствуется, что не самородок.

— Не угадали! Сам петь учился — сидя в одиночке, в сырой подвальной душегубке. Пел битлов безостановочно, сутками напролет. Чтобы не сойти с ума от вопящего телевизора. Пропаганда, пропаганда, разъяренная путинская пропаганда! Натиск лжи, ненависти, лицемерия и подлости… Почти месяц продержали пристегнутым к батарее, напротив экрана… Пытка дьявольская, одуряющая, невыносимая!

— Рашизм!

— Точно.

— Как же ты к ним в когти попал?

— На митинге схватили, на антивоенном. Неизвестные. Внезапный удар по почке, потом в челюсть — и я в наручниках, с кляпом во рту, валяюсь в багажнике…

Покидать уютное кафе не хотелось, и профессор заказал два больших эспрессо.

— Но почему там, у них, ты вдруг вспомнил о Битлз?

— Не вдруг. У моего деда была потрясающая коллекция битловских дисков. Крутили мы их часто, я почти всё наизусть знаю… Ну не мог же я петь в блохастом рашистском зиндане «Город над вольной Невой…» или «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» или «Человек проходит как хозяин необъятной родины своей…»

— Да, это была бы чересчур горькая ирония.

— За всю мою жизнь ни одной настоящей русской песни не появилось! Крепкой и ладной — не родилось! Только выкидыши. Блатной хлам или школьные сопли, интеллигентский маразм или реперские частушки… Не душевный полет, а липкая дворовая слякоть!

— Эх, время-времечко! Гнусь да хмарь повсюду, куда ни глянь. Безнадега пещерная!

— Безнадежище! — Парень посмотрел поверх профессорского плеча в окно, на отрезанный стеклом сизый проспект, и усмехнулся: — Развитой путинизм.

— Пропитой троглодитизм, если точнее.

— Yes. This is true.

Притихший проспект щедро овитаминился апельсиновыми фонарями, проступившими сквозь прохладную белую ночь, и ярко-хищные буквы повылазили из захламленных витрин, загорланили о своем, о казалось бы вечном, неотступном…

А сутулый седой профессор почти маршировал по узкенькому переулку подводящему к дверям метро — притоптывал в такт по глянцевым булыжникам, прямо по свежим лужицам, и, чудаковато улыбаясь, напевал под нос: «We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine!..»

24 апреля 2024

Санкт-Петербург