Николай Синицын

Рассказ

СОРВАННАЯ ЭТИКЕТКА

Она записала свой новый телефонный номер губной помадой на этикетке: ничего лучшего, чем предложить ей бутылку прохладительного напитка, вместо памяти моего телефона, забытого в гостиничном номере, я не придумал. Чтобы помада не стерлась о стенки моего рюкзака, этикетку я сорвал и сложил в отдельный кармашек.

И она и летнее миланское солнце, смеявшееся над нашими головами, улыбались одинаково удивительно. Нам, давним питерским знакомым и коллегам, расставаться не хотелось. Я хотел было пригласить ее на совместный пикничок, где-нибудь у подножия Доломитовых Альп, но она опередила:

— Поедем со мной, поржешь от души!

Она дружески похлопала меня по спине и слегка подтолкнула.

— Лови такси, турист! Давай-давай! Лучшей забавы здесь не найдешь — тоска и жарища!

Мы быстро удалялись от вожделенных гор, но я, уже войдя в роль удалого жеребца, ничуть не жалел: впереди мерцала романтическая неизвестность…

Однако такси остановилось в том месте, где в ясную погоду мне хотелось бы оказаться меньше всего: перед одной из безвестных картинных галерей. Пожухший плакатик на запыленной двери уведомлял о выставке русского искусства.

Заметив разочарование в моем взгляде, она объяснила:

— Уже неделю в Милане. Занималась разными делами, и все откладывала на потом: не хотелось ностальгировать раньше времени. Но теперь, кажется, пора. Соскучилась по дому — сил нет!

— Там что, кирпич из Эрмитажа выставлен? Или кусочек асфальта с Невского?

— Почти угадал! У тебя осталась третья попытка! Дерзай!

— Запонка Пушкина!

— Промахнулся! Идем! Знакомые мне уже насквозь мозг проели. Говорят, русские эмигранты сюда со всей Италии стекаются — слезы лить горючие, родину вспоминать покинутую…

— До слез мне еще далековато: всего третий день здесь. Может, вернемся в бар, если в Альпы не хочешь?

— О чем же я фейсбучным френдам расскажу? О миланских коктейлях? От меня ждут других известий!

Я смело отворил дверь галереи, заплатил, и — чуть не увяз в новомодной третьестепенной мазне… Зато в главном зале я ступил на плотно утрамбованную «народную» почву. Кусок гнилого забора, размалеванный матом и разноцветными скабрезностями, ярко выхваченный из темноты несколькими светильниками, вздымался в самом центре. На табличке, густо усеянной латиницей, притулившейся к подножию этого «экспоната», мы заметили и его русское название: «Пять метров ностальгии».

Я машинально переиначил:

— Пять метров дебильности!

Пока смех моей спутницы разлетался по залу, а я шарил в рюкзаке, надеясь достать бутылку, к «ностальгическому» забору подобралась пожилая синьора, державшая под мышкой лысую розовую собачку. Она остановилась неподалеку от нас.

Синьора вздохнула, открыла ветхий ридикюль и нацепила на нос нечто вроде пенсне.

— Как же это концептуально! Мамма миа! — восторженно прошептала она, озирая пеструю похабщину.

Мы переглянулись — смех готов был выстрелить из меня фейерверком.

Сеньора произнесла чуть повернувшись к нам, видимо приглашая к обсуждению:

— У меня эта инсталляция тоже вызывает неуемный восторг: я ликую от своей принадлежности к России, к ее великому, но ужасно грубому, варварскому народу. Одареннейшая художница! С громаднейшей буквы! Прихожу сюда в третий раз, стою часами напролет у этой работы и не могу оторваться!

— А мне хочется плюнуть на эту пакость! — резанул я от души. — Ничего общего с народом она не имеет! Это лексикон диких выродков, развязных шлюх, пьяного скота с городских окраин!..

— Какой же вы сноб! — она направила пенсне на меня. — Разве на русских заборах пишут сонеты Достоевского?

— В Питере вообще нет заборов: ограды, решетки — этого добра сколько угодно, кому что достанется. И сочинял Федор Михалыч не сонеты, а…

— Постойте! — воскликнула она, заметив в моей руке бутылку. — Это у вас что? Неужели квас? Давненько мне не приходилось…

Я свинтил крышечку и передал ей напиток:

— Пожалуйста, угощайтесь!

— Ого, прохладненький! Грацие! Теперь видно, что вы не сноб — настоящий мужик, русский патриот! Итак, я пью за нашу великую страну!

Синьора церемонно поднесла бутылку к губам, сделала великанский глоток… но тут же выпустила его вверх пышным фонтаном и заорала:

— Мерда!! Дрянь пендосная! Отрава!

Я застыл недоумевая: в той бутылке была обычная пепси-кола, купленная в баре гостиницы!

Собачка воспользовалась удобным моментом, выскочила из рук отплевывающейся синьоры, подбежала к забору и расписалась в его уголке резвой струей.

Моя приятельница смеялась пуще прежнего, приговаривая:

— Браво! Молодчина! Умная псинка! Оценила деревенский хлам по достоинству!

Я опомнился, подхватил девушку за талию, и мы выбежали на улицу.

Ужинали мы с ней высоко в горах, любуясь благородным багряным закатом, лениво ниспадающим с синеватых вершин… а в наших бокалах поднимался и таял ласковый шепоточек пепси.

9 июля 2024

Санкт-Петербург