Свой среди феодалов

Воронцов проснулся от ужасной боли в боку — лежавшая в кармане бутылка подло упиралась в ребра. Плечи оказались стиснуты стенками, наощупь деревянными.

Темно. Прохладно. Тихо-тихо.

«Все! Это конец! Закатали меня в гроб, сволочи!!»

Он сделал несколько больших глотков портвейна, ощутил вкрадчивое тепло, разбредающееся по жилам, и озадачился: «Но если я в гробу, то почему еще не задохнулся?!»

Тогда он глотнул еще раз, подняв донце бутылки повыше; о крышку гроба оно не ударилось.

Воронцов сел, огляделся впотьмах... и улыбнулся — прибежищем ему послужило узкое каноэ, выдолбленное из ствола, а вокруг, среди стеллажей со всевозможным оружием и украшениями, застыли на постаментах пестрые фигуры индейцев.

И тут он вспомнил, что накануне, вместе с женой и дочкой, отправился на экскурсию в этнографический музей; а по пути заскочил в гастроном и взял две бутылки портвейна, чтобы после вынужденного культурного мероприятия развеяться в какой-нибудь непритязательной компании. Но осмотр множества залов оказался настолько утомителен, что одну бутылку пришлось выпить в тоскливом одиночестве, замкнувшись в тесном пространстве музейного туалета.

(Однако, куда пропала семья и как он оказался в каноэ вспомнить так и не смог.)

Воронцов принялся неспешно прогуливаться по полутемным залам, разглядывая экспонаты, то и дело прикладываясь к бутылке, рассуждая: «Ночь глубокая, из музея не вылезешь: завоет сигнализация, нагрянут менты, швырнут в мусарню, отметелят…»

Слабый свет уличных фонарей наполнял музей жизнью, оставшейся незамеченной накануне…

На клинках и наконечниках, на ожерельях, браслетах и перстнях выступили капли крови… От одежд на фигурах пошел тяжелый запах пота и подгоревшей пищи… Челюсти и кулаки сжались… Все зрачки устремились на чужака… Казалось, еще секунда и фигуры сорвутся со своих постаментов, чтобы обрушить на него всю злобу, накопившуюся за века.

И вдруг, в «египетском» зале Воронцов увидел… начальника цеха Гайчикова!

Тимофей Кузьмич лежал в золотом саркофаге голый, ссохшийся, побуревший, в бинтах и без очков, и смотрел на Воронцова так, будто видит его впервые.

— Кузьмич, ё-моё! Родимый! Вот так экспонат! Ты здесь какими судьбами? Ты же не бухаешь!.. Развязал что-ли?

Гайчиков только охнул.

— Понятно. С кем не бывает… Вставай, бедолага, у меня похмелиться есть!

Воронцов помог Кузьмичу сесть и дал в руки бутылку; тот глотнул и скривился.

— Гадость!

— Пей, пей, не брезгуй! Разве в цеху на приличный коньяк заработаешь? Нашему брату в России теперь только одно пойло — сивуха.

Кузьмич допил портвейн, стащил с себя замызганные бинты и вылез из саркофага. Подошел к окну, выглянул на улицу. И вдруг громко выругался на каком-то незнакомом языке.

— Ты чего?! — удивился Воронцов.

— Надоело мне здесь, вот чего!.. Линяю. За коньяком… На хрена мне золото музейное, в принципе?

— А сигнализация?

— Отрублю. Я здесь гнию уже лет двести — электрощит и без глаз найду.

— Как хочешь. Метро закрыли, мосты раскрыли… Я синячить больше не хочу, лучше чуток покемарю: скоро на работу.

Воронцов устроился в саркофаге, положив ворох бинтов под голову, и сразу заснул.

 

Утром, начальник цеха Гайчиков, бодрый и румяный, встретив на проходной завода сборщика Воронцова, нахмурил седые брови, поправил очки и спросил:

— Когда же ты опаздывать перестанешь, лодырь?!

Не дождавшись ответа, Гайчиков подошел поближе. Почувствовал запах и заорал:

— А почему пьяный пришел?! Уволю к чертовой матери!!

— Да ты что, Кузьмич? Мы же свои люди! Прошлой ночью даже в одном гробу спали… в саркофаге. Портвейн «Алабашлы» вместе пили. Разве не помнишь, феодал?

Глаза Гайчикова от изумления округлились, а очки съехали на кончик носа.

— Ну, Воронцов!.. Не видать тебе ни премии, ни зарплаты! На работу больше ни ногой! Выметайся к дьяволу!

С тех пор, некоторые посетители этнографического музея жалуются на сильный запах спиртного в «египетском» зале, а уборщица каждое утро выносит пустые коньячные бутылки, появляющиеся в нем неизвестно откуда.

27 июля 2019 г.