← Вернуться к оглавлению

Николай Синицын, Алена Полякова

Рассказ

ЗЕРКАЛА ДЛЯ МАРИИ

— Я же говорил тебе, она не придет, передумает в самый последний момент!

— Да брось! Ты что нашу Стрельцову не знаешь? Повыпендривается — и появится! Когда у нас внутри уже весь порох сгорит, когда мы домой повернем. А сама стоит сейчас где-нибудь и наблюдает за нами. Прикалывается!

— Ну, Машка!.. Ведь билеты пропадут! И все выходные — насмарку!

— Без нее поедем! Сторисы наши потом посмотрит в инсте и обзавидуется.

Двое друзей, похожих как брат на брата, переминались с ноги на ногу на залитом солнцем перроне, в ожидании электрички и той, в которую они были влюблены оба, еще со школьной скамьи.

А она… да кто ж ее знает…

И не сказать, что красавица, симпатяга или, как говорят у нас тронутые амероманы, «секси»... Вроде обычная, если взглянуть мельком. Но если Маша Стрельцова попадет в солнечный лучик и — не дай бог — поправит свой огненно-рыжий локон, а ты это заметишь… Пиши пропало тогда! И никто тебя от гибели уже не спасет… Маша… Их Маша… Теперь студентка, как и двое ее друзей: Максим и Игорь. Все трое рослые и крепкие, как белые грибы в карельском лесу. И никаких киношных страданий, ничего из той любовной муры, что прокручивают в сериалах изо дня в день… Но, кажется, между ними, кроме крепкой дружбы, выросло что-то еще… большое и ветвистое настолько, что всем троим можно укрыться в животворной прохладе в липкий июльский зной.

К перрону подали электричку — запахло каникулами, лесными прогулками, купанием в озерах, грибным лесом, ночным костром, песнями под гитару…

— Ну и где она? — Максим задал вопрос куда-то в сторону вокзальных дверей, откуда должна была появиться она. Но пока выходили лишь усталые после рабочей недели горожане, выбиравшиеся в Ленобласть на дачи: покопаться на грядках, поесть шашлык… и полежать с пивом у телевизора.

— А может, случилось что? — сдвинул брови Игорь и уже в который раз за эти десять минут полоснул взглядом по цифрам на экране смартфона. — Девчонка!

И тут в дверях показался рослый кавказец с машиной-байдаркой на могучем плече, а за ним… она… шла следом, но воспарив над перроном, над субботней суетой, и, как фея волшебной палочкой, колдовала пилочкой над маникюром. Волшебные заклинания стайкой радужных бабочек порхали над ее огненной головкой — и не сгорали, а лишь трепетали в отраженном от волос пламени.

Они подошли к ребятам.

— Привет мальчики, не скучали?

Друзья уставились на огромного кавказца и молчали в недоумении.

Стрельцова выдержала паузу, опустив глаза к маникюру. А потом:

— Спасибо, Арсенчик, ты рыцарь!

Байдарка оказалась на перроне, а Арсен с легким поклоном и улыбкой в глазах показал могучую спину, направляясь к вокзальным дверям.

— Ну что, мальчики! Заждались? В «Майнкрафт» без меня играли?

Парни опустились на свои байдарки и сделали вид, что ищут что-то в своих рюкзаках.

— Мы едем или нет?! Сейчас электричка отчалит, а вы копаетесь! — прикрикнула она, видно, войдя в привычную роль всеми признанного вожака. — По вагонам ша-агом… марш!

И все трое засмеялись, показав летнему солнцу блесткие улыбки, по-утреннему чистые глаза и светлые, еще не тронутые загаром лица.

* * *

Да, да, им было глубоко радостно, и за окном электрички пролетала природа летней Ленобласти, а не опаляющего пригорода Сан-Франциско или, например, Маями, раздирающего лучами питерские глаза. В наших местах есть и свежесть, и большая дружба, и еще не изведанные приключения. Разве кто с этим поспорит?

Маша не выпускала вожжи из крепких рук.

— Павер-банки с собой все взяли?

Они кивнули и тайком улыбались, укладывая рюкзаки и байдарки на верхние полки, прихватывая их капроновыми шнурами, располагаясь на креслах плечом к плечу. Иногда так не хватало им этой комиссарши и ее боевитости, настырности, абсолютной уверенности в своих решениях… Правнучка знаменитого героя гражданской войны. Наследственность.

— Надо же! А я свой дома оставила! — чуть наигранно удивилась она.

— Обойдемся, командир! Мой телефон неделю без зарядки пропашет, — обнадежил Игорь. — Хоть ты в играх сиди, хоть видяшки снимай…

— Вот и поделишься с нами своим зарядом, если что…

— Маш, только не каркай! — передернул плечами, будто в ознобе, Максим. — Беду накличешь!

— Давно ли ты, Максик, суеверным стал? Может, у тебя и святая водичка с собой, крещенская? А вообще, скажи честно, давно ли ты исповедовался?

Максим засмеялся.

— Маш, прекрати! Я верю зарядке и витаминам, а не водопроводной воде и поповским байкам.

— Ты потише давай! Не одни в вагоне! — одернул Игорь. — За оскорбление чувств на нары попадешь. Достаточно заявления — и поехал! Как старички бухие поют: «По этапу, не в мягком вагоне…» — пропел он, изобразив хриплый пропито-прокуренный голос.

Максим огляделся, не заметил никакой опасности и доложил, приложив руку, будто к козырьку:

— Воинствующие православные на горизонте не наблюдаются! Выдохнули! Уф! Я остаюсь на свободе и продолжаю путь в электричке, а не в столыпине.

— Полезай-ка, Максик, лучше в «Майнкрафт», а не на нары! — сказала Маша и добавила вполголоса: — Там нас какая-то тетка снимает. Или мне показалось…

Максим пожал плечами и достал из рюкзака планшет, дождался, пока загорится экран, и погрузился в игру, которой уже отдал десятки и десятки часов…

— А вообще-то, этим «верующим» не мешало бы хорошим манерам поучиться. Границ своего хамства они не замечают, — сказала она Игорю, — а другим свой гниляк навязывают, в суд тащат. И пикнуть не смей, оскорбятся! Ангелочки! — последняя фраза была произнесена в сторону изможденной тетки с постным лицом и золотым крестиком на куриной шее, направившей на компанию свой мобильник.

— Маша, только не заводись! Мы отдыхаем, — напомнил Игорь.

— Пусть сначала докажет, что бог есть! А потом выпендривается!

Маша вскинула кулак вверх:

— Рот фронт!

И тут Максим засмеялся:

— Ребята, плюньте, послушайте, что я написал.

И начал читать.

Пока читал, ребята смеялись, забыв обо всем на свете.

«Стремительно летела «Красная ласточка» по просторам советской земли, унося в своих стальных объятиях трех молодых строителей коммунизма. В их сердцах горела пламенная любовь к Родине, а в глазах отражалась непоколебимая вера в светлое будущее нашей великой страны.

Товарищи наши — плоть от плоти народа советского — были примером для молодежи всей страны. Маша, крепкая духом комсомолка, вела за собой товарищей, словно знамя красное в строю. Ее рыжие волосы, подобно огню революции, развевались на ветру, а в голосе звучала сталь несгибаемого характера.

В вагоне, наполненном ароматом свежей древесины и металла, царила особая атмосфера пролетарского братства. Игорь, молодой специалист, с комсомольским задором проверял снаряжение, готовясь к новым свершениям на благо Родины. Максим, закаленный спортом и трудом, наблюдал за проплывающими мимо пейзажами, в которых видел отражение величия нашей державы.

— Товарищи! Проверили ли мы все необходимые приборы? — голос Маши звучал твердо и уверенно, как голос командира.

Друзья переглянулись, улыбаясь. В их взглядах читалось глубокое уважение друг к другу и готовность к любым испытаниям ради общего дела.

— Вижу, что наша комсомолка немного простужена! — с заботой в голосе произнес Игорь, поправляя схваченные изолентой на переносице очки, которые, как ему казалось, были символом его преданности науке и прогрессу.

— Ничего, товарищи! Легкое недомогание не сломит дух советского человека! — ответила Маша, и в ее словах звучала непоколебимая вера в силы нашей молодежи.

Поезд набирал ход, унося героев все дальше от городской суеты, туда, где чистый воздух и бескрайние просторы раскрывали перед ними новые горизонты для свершений. Природа встречалась с ними приветливо: ветер доносил аромат хвои, земля дышала свежестью, а солнце освещало путь к новым победам.

На станции их встретил теплый прием — так встречает Родина своих верных сынов и дочерей. Компания двинулась вперед, и каждый шаг их был наполнен смыслом и целью. Максим прокладывал путь, словно прокладывая дорогу к светлому будущему, Игорь следил за маршрутом, как за курсом развития страны, а Маша держала строй, как держала курс партии.

Спуск байдарок на воду стал символом их единства и силы. Их действия были слажены, как работа всего советского народа: каждый знал свое место и роль в общем деле. Вода встречала их прохладой, но не могла остудить их пламенный энтузиазм.

К вечеру они достигли цели — места, где предстояло совершить новые трудовые подвиги. Палатка была установлена с комсомольской скоростью, костер разведен с пионерской сноровкой, а ужин организован с хозяйской заботой. И пусть Маша немного знобило от простуды — это не могло помешать их общему делу.

Ночная тишина окутала лагерь, но не могла заглушить биение молодых сердец, полных любовью к Родине и верой в ее светлое будущее. Пламя костра освещало лица друзей, в которых отражалась сила советского народа.

В этом походе было нечто большее, чем просто отдых. Здесь была школа мужества, кузница кадров и пример того, как должна жить и трудиться советская молодежь. И в каждом их движении, в каждом взгляде читалась непоколебимая вера в светлое будущее нашего народа.

«Красная ласточка» осталась позади, как символ стремительного движения вперед, как образ неудержимого прогресса советской эпохи. И в этом была великая правда — правда о силе молодого поколения, о мощи советского народа, о величии нашей Родины.

Маша, укутавшись в спальный мешок, слушала звуки природы, которые сливались в единую симфонию трудового подвига советского народа. Легкое недомогание отступало перед силой духа и верой в светлое будущее нашей великой страны».

— Молодец! Хлестко. И когда только успел?

— Свайпал, пока ты митинговала.

— А ну-ка, дай мне планшет, — протянул руку Игорь: и мне посвайпать захотелось.

Не более пяти-семи минут он водил пальцем по экрану, а потом воскликнул:

— А теперь вы послушайте!

И вот что он прочитал.

«Из отчета Второго хроникаля, сектор семьдесят семь, Восток, лето 3000 года (запись восстановлена нейроархивариусом модели «Летописец-9»; примечания архива сохранены).

Стремительно рассекала атмосферный континентальный челнок «Ласточка-3000» транспортную артерию мегаполиса Невский-Прайм, унося в своих антивибрационных ложементах трех единиц молодого генофонда Великой Небесной Федерации. В их церебральных имплантах пульсировала государственная лояльность уровня «отлично», синхронизированная с Единым Эмоциональным Фондом в 07:00 утра по федеральному расписанию.

(Примечание архива: «Эмоциональный Фонд» в этот день выдавал задержку в 40 минут — по причине всеобщей субботней лени, не поддающейся синхронизации.)

Единица «Маша» — оператор огневой поддержки, окраска волосяного покрова: рыжий-космический, уровень излучения — недопустим для гражданского сектора. Дважды за перелет поправляла локон, что по Регламенту Прикованных Взглядов классифицируется как акт массового поражения: единицы «Максим» и «Игорь» утратили связь с консолью на 12 секунд каждая. Потери признаны героическими.

— Товарищи-сослуживцы! Проверили ли персональные термоядерные зарядники? — транслировала единица «Маша» на общей частоте, с интонацией, отмеченной Фондом как «командирская, несгибаемая, слегка простуженная».

— Зарядник у меня, командир. Ты же свой дома оставила, — отозвался «Игорь», дешифровщик природных аномалий, очки-ретранслятор которого, по официальной версии, символизировали преданность науке, а по неофициальной — седьмую пару в университете.

— Аномалию «простуда» не сломит дух федеративного гражданина! Заявляю официально!

(Примечание архива: «дух федеративного гражданина» — стандартная формулировка; реальный дух единицы «Маша» в этот момент чихал, что и было зафиксировано тремя датчиками.)

Прибытие на природный резерват «Ленобласть-сохраненная» прошло по протоколу: шестьсот километров челноком — ради пятнадцати километров реки. Комиссия по рациональности уже три века добивается объяснений, почему граждане с доступом к левитационным глиссерам добровольно садятся в байдарки — допотопные плавсредства, приводимые в движение мышцами, водой и упрямством. Объяснений нет. Явление внесено в реестр под кодом «Х-17: необъяснимое счастье».

Спуск плавсредств на воду был отработан слаженно, как маневр орбитальной эскадры. Вода встретила экипаж температурой +19, что было мгновенно объявлено «превосходной закалкой Федерации». Крик единицы «Максим» на момент погружения зарегистрирован на 110 децибелах и расшифровке не подлежит.

К ночи полевой купол был развернут, термоядерный костер — биологический, из найденных веток, к ужасу Департамента Пиробезопасности — разведен. Ужин состоял из субстанции «гречка-лиофилизат» и признан экипажем «лучше, чем в столовой Орбитальной Станции», на что столовая Орбитальная Станция подала официальный протест.

Ночная тишина резервата была нарушена лишь тремя звуками: костром, комарами класса «истребитель» и единицей «Маша», которая перед сном все-таки чихнула и потребовала, чтобы это не вносили в протокол.

(Примечание архивариуса: внесено в протокол.)

В этом походе было нечто большее, чем рекреационная процедура. Здесь, вдали от сетей и Фонда, три единицы генофонда смеялись без синхронизации — на своих собственных, несогласованных частотах. И если Великая Небесная Федерация когда-нибудь падет, Второй хроникаль ходатайствует: пусть ее последней записью будут эти три несовпадающих смеха над черной водой.

(Конец записи. Архивариус отмечает сбой собственного модуля: он желает присутствовать в следующем походе единиц лично, что противоречит инструкции и здравому смыслу. Сбой оставлен без исправления.)»

Когда он остановился, Максим сдвинул очки на затылок:

— Талантище! Гигант!

— Ну-ка, мальчики, давайте посмотрим, кто здесь настоящий талант!

Маша взяла у Игоря планшет и свайпала, забывшись, высунув кончик язычка, а потом остановилась, вернула рыжую прядь за ушко, хохотнула негромко, но потом взяла себя в руки и прочитала, время от времени поглядывая на друзей и беззвучно похохатывая:

«Сказание о племени трех охотников

(Рассказывает вождь у вечернего костра; шаман шепчется со своим светящимся камнем и ничего не слышит.)

Так гласит предание. В незапамятные времена, когда еще не было ни павер-банков, ни сосисок в целлофане, племя из трех охотников переплыло Большую Воду.

Плыли на лодках из шкур зверя невиданного: лодки длинные, узкие, и сидят в них охотники друг за другом, как зубья в гребне. В носу — Макс Большой Копьеносец, лучший убийца окуней во всем племени. За ним я, вождь. Сзади — Игорь Двухличный Шаман: полдня борется с духами воды, полдня шепчется со своим плоским камнем, который светится. С камнем этим он говорит чаще, чем с племенем, и духи, надо думать, выжали из него всю правду, потому что сам он загадочен, как изба без окон.

К местам охоты племя доставил рыжий зверь железный. Зверь гудел, мчался и пахнул чужими дачниками — целым стадом, что шло за ним по пятам с мотыгами и шашлыками. Умный зверь: сам едет, сам думает, племя только трясется.

На Большой Воде я командовала греблей, ибо кто-то должен командовать, а шаман занят духами, а Копьеносец — веслом, как бревном. Гребли, пока не устали, потом устали, потом отдохнули и снова гребли. Так выглядел великий поход в глазах очевидца.

Ночью вождь добыла огонь — спичками, но о том в преданиях не пишут. Сосиски жарились на костре, как жертвы духам воды, и племя съело жертвы с почтением. Дух огня, живший в каменном сердце павер-банка, еще не потускнел и ждал племени в завоеванных местах.

Шаман рассказывал, что в его камне живут картинки. Я посмотрела: там кубики. Ставят кубики на кубики. Так вот чем, оказывается, заняты духи нынешнего каменного века — складывают камни в пирамиды. Мы и без них умели: сложили пирамиду из рюкзаков, высокую, красивую. Пусть шаман отдаст ее духам на память.

А утром племя снова гребло. Вождь смотрела на воду, на камыши, на этих двоих — и знала: предание будет долгим.

Племя слушало вождя и боялось. И было это правильно».

Когда Маша закончила читать, она подняла глаза и увидела, что постница с крестиком на шее стоит рядом с их креслами и тихо улыбается. Глаза у нее были голубые-голубые, как будто небо из-за окон «Ласточки» смотрело ими в вагон.

* * *

Костер догорал, и тени на воде становились длиннее и мягче. Игорь лежал на спальном мешке, глядя в небо, и в его очках отражались звезды — целая вселенная в двух стеклах. Максим дремал, положив голову на перевернутую байдарку, как на подушку из детства.

— Слушайте, — сказал вдруг Игорь. — А ведь мы сегодня побывали везде. Я — в тридцатом веке, вы — в каменном веке, Маша — вообще во всех сразу. А проснулись — и здесь.

— И что? — не открывая глаз, отозвался Максим.

— И то. В прошлом было хорошо, но там меня нет. В будущем будет хорошо, но и там меня пока нет. А я — вот он. Сижу. У костра. С вами.

— Ого, — сказал Максим и сел. — У тебя, философ, было хорошее воскресенье. У меня даже мурашки.

— Не мурашки, а комары, — сказала Маша, не поворачиваясь. Она сидела вполоборота, кутаясь в спальник, и рыжий локон торчал из-под капюшона, как маленький флаг, который ни при какой эпохе не думает спускаться. — Но философ прав. Смешно, да? Я весь день командовала: марш туда, марш сюда, прошлый век туда, будущий сюда. А самое лучшее место было вот здесь, и я в нем уже стояла. Просто не заметила.

— Значит, зеркала зря? — спросил Максим.

— Нет, — Маша поворошила угли, и искры пошли вверх, к звездам, как маленькие салюты. — Зеркала не зря. Они показали нам, как живут позади и как живут впереди. А жить-то мы будем посередине. Сегодня. С простудой, с гречкой, с этим самым… с павербанком на десять процентов заряда.

— Двадцать, — сказал Игорь.

— Не каркай, — зевнула Маша. — Завтра солнце. По той, старой, — это все было вперед. По нашей — это сегодня. И сегодня лучше, потому что его можно потрогать.

Максим долго молчал, потом сказал то, что все уже знали, но чего никто не произносил вслух:

— А морковка, выходит, всегда на палочке. Кто бы ее ни держал — вождь племени, комсомолка или нейросеть. И пока бежишь на нее, пропускаешь вот это.

Он обвел рукой: костер, воду, звезды, спящие в чехлах весла.

— Пропускаешь костер, — согласилась Маша. — А костер дороже морковки. Он хотя бы греет, а не обещает.

Игорь посмотрел на свое отражение в темной воде — и отражение кивнуло ему, точно так же, как он сам. Ни в какое другое время оно не кивнет: только в это, только сейчас.

— Ложитесь, — скомандовала Маша — в последний раз за день, мягче всех команд за сутки. — Утром гребем. Река сегодня хорошая.

И — редкий случай — никто не заспорил. Потому что река была действительно хорошая. И потому что она была сегодня.

22 ноября 2026, СПб.